«Женские марши»: о социальной и политической активности женщин в Центральной Азии в интервью со Светланой Пешковой
вторник, 14 февраля 2017 г. 19:11:40
 
Американские женщины недавно проявили огромную политическую активность: тогда как одна из них чуть не стала первой в истории США женщиной-президентом, другие вышли на протест против новоизбранного американского президента. Во время Марша женщин на Вашингтон женщины во всем мире показали свою поддержку американкам. Первый наш вопрос профессору Светлане Пешковой был вот таким: почему женщины Центральной Азии не вышли в поддержку Марша женщин на Вашингтон? Говорит ли это о невозможности провести любые политические шествия в некоторых странах Центральной Азии или свидетельствует о недостаточном внимании женщин нашего региона к политическим трендам мира?
 
Доктор Пешкова является социо-культурным антропологом, этнографом и исследует ислам и гендер. Она исполняет обязанности председателя на кафедре антропологии в Университете Нью-Гемпшира, США, а также является членом программы исследований в области женщин в том же университете. Ее книга под названием «Женщины, ислам и идентичность: общественная жизнь в частных пространствах в Узбекистане» (Women, Islam, and Identity: Public Life in Private Spaces in Uzbekistan) была в 2014 году опубликована в США.
 
Местные женщины не пассивные
 
Светлана Пешкова: Я бы хотела начать свой ответ с вопроса «Почему женщины ЦА должны следовать тому или любому другому тренду?» Мы все — уникальные личности и не должны равняться под единый стандарт. Кроме того, отсутствие данных не означает, что данные негативные. Возможно, все-таки проходили митинги или пикеты, но мы о них просто не знаем. Недавно я общалась с представителем Бишкекских Феминистских Инициатив, Гулей Максат, которая передала мне, что они обсуждали возможность поддержать Женский Марш на Вашингтон. Но из-за трагедии с крушением самолета около Бишкека 16 января, в результате которого были разрушены дома и погибли десятки людей, было решено, что им лучше направить все усилия на спасательные операции и эмоциональную поддержку местных жителей. Но все равно некоторые активисты в Бишкеке решили сходить на то, что можно назвать «прогулкой» в поддержку Женского марша на Вашингтон.
 
Я не из Центральной Азии, нo моё советское воспитание, полученное нa Кавказе, являющееся более важным, чем мои текущие исследовательские интересы, может мне помочь ответить на Ваши вопросы. Мой ответ можно разделить на две части.
 
Первая часть. Оснований тому, что вы рассматриваете как недостаток внимания со стороны местных женщин к Маршу на Вашингтон, несколько. Очень ограниченное пространство для гражданского участия в общественно-политической жизни может быть одной из этих причин. Для того чтобы группе лиц провести масштабный политический митинг или марш в Центральной Азии, нужно получить разрешение от государственных органов, которые, вероятно, откажут в этом. Кроме того, женская политическая активность преследовалась и продолжает открыто преследоваться правоохранительными органами, и рассматривается как отклонение от местных концепций надлежащего гендерного поведения. Один из последних примеров — это общественное осуждение женщин, участвующих в акциях групп, которые уничижительно называют «ОБОН»-ом («отряд баб особого назначения») в Кыргызстане. Тем не менее, недостаток пространства и местные нравы не остановили этих и других женщин от проведения предыдущих протестов против отсутствия газа и электричества, незаконных преследований, или когда их родственники получили длительное тюремное заключение, например, в Узбекистане.
 
Я думаю, другой причиной могут быть социально-культурные различия. Конечно, «культура» все не объясняет. Но взгляды и рассуждения по поводу прав человека, в частности, гендерных прав, очень политизированы, и таким образом, очень деликатны в посткоммунистических странах, включая Центральную Азию.
 
Как и в России, в Центральной Азии обсуждение прав человека продолжает расцениваться как что-то «иностранное», «западное» и «чуждое» местным «традициям». Обсуждение прав человека становится более деликатным и чуждым, когда дело доходит до таких прав, как права геев, бисексуалов, лесбиянок, трансвеститов, права заключённых, проституток и инвалидов, права, которые тоже были частью повестки Марша женщин на Вашингтон. Эти слои населения зачастую демонизированы в постсоветском пространстве, и Центральная Азия не является исключением.
 
Если местные женщины менее заняты глобальными политическими тенденциями, то это лишь потому, что они сталкиваются не с отдаленными, а непосредственно с насущными жизненными проблемами, например, как зарабатывать на жизнь, чем кормить своих детей и как дать детям образование, которое позволит им найти работу на местном уровне. Кроме того, у них есть социальные обязательства по отношению к их зачастую большим семьям (например, в роли бабушки или снохи), а также ритуальные обязательства по отношению к их родственниками, соседям и друзьям (например, свадебное торжество). Эта первая часть ответа.
 
Другая часть ответа опять начинается с вопроса: почему мы полагаем, что чьи-либо желания социальных перемен, деятельность и политическая активность должны быть связаны лишь с либеральной прогрессивной повесткой дня? Эти желания, деятельность и активность всегда контекстуальны. В Центральной Азии, как и везде, участие женщин в политической жизни или отсутствие такового, определено сложными социально-историческими процессами и сформировалось такими взаимoдополняющими компонентами, как насущные каждодневные проблемы, религиозныe понятия, уникальность постсоветской пост-коммунистической социальной истории и действительности, классовыe различия, образование, семейное воспитание и так далее. Проще говоря, в то время как некоторые местные женщины хотят иметь право работать, другие желают быть свободными от наемного труда, для того, чтобы полностью наслаждаться своим замужеством и материнством.
 
В посткоммунистическом контексте, включая Центральную Азию, существуют особые взгляды на гендерные права и обязательства, которые создают различные конфигурации; здесь права женщин могут не противопоставляться мужскому доминированию, существующее понимание равноправия может не расходиться с социальной гендерной иерархией, и семейные ценности продолжают быть первостепенными, несмотря на разводы, экономические трудности и гендерное насилие.
 
Местные женщины не пассивные; их политическая активность во всех сферах жизнедеятельности, в том числе и общественно-политическая активность, лидерство в местных общинах и в семье должным образом освещается. У них свои важные гендерные проблемы и они решают эти проблемы так, как считают нужным, расставляя приоритеты в зависимости от того, что является более или менее важным в то или иное время. Что же касается Марша женщин на Вашингтон, отсутствие марширующих или выражения поддержки данного события с их стороны не должны рассматриваться как отсутствие их политической активности.
 
Политика не ограничивается либеральной прогрессивной повесткой дня, которая часто имеет освободительный и модернистский подтекст
 
Вы утверждаете, что женщины в ЦА достаточно активные в политике, несмотря на проблемы, связанные с гражданскими свободами в их стране, а также культурными особенностями. Когда дело касается свободы непосредственно их сыновей или мужей или социальных проблем, голос женщин слышно громче, чем мужчин, так как надеются, что с женщинами силовые структуры обходятся менее жестоко, чем с мужчинами. Но как насчет гражданской активности? Можно ли привести какие-нибудь громкие примеры, как оппозиционная активность и последующее президентство Розы Отунбаевой в Кыргызстане и попытка Ойнихол Бобоназаровой баллотироваться в президенты в Таджикистане?
 
Общественно-политическая активность женщин — это где «опыт» превалирует над «экспертным знанием». Местные политические деятели, такие как Бишкекские Феминистские Инициативы, могут предоставить более подробные и актуальные ответы на эти вопросы. Я могу внести свой вклад в этот ответ лишь частично.
 
Во-первых, я не согласна с вашими соображениями, отраженными в этих вопросах, что политическая активность ограничивается взаимодействием с государством и что повседневные потребности не являются неотъемлемой частью политического участия. Из опыта и исторических фактов мы знаем, что движущей силой политической активности и участия являются ежедневные проблемы, потребности и права на жилье, охрану и безопасность, мобильность, доступ к воде, газу и электричеству, рабочие места и так далее. Эти потребности и права, или их отсутствие, могут привести к общественным протестам и участию в выборах. Эти потребности и права также могут быть решены с помощью другого вида политики — контекстной политики. Я согласна с Ханной Арендт, которая напоминает, что «политика» происходит от греческого слова polis, означающего «организацию людей, возникшую из совместных действий и общения» где,»плюрализм является состоянием…. всей политической жизни» (1958 г., The Human Condition, University of Chicago Press, p. 198, 7).
 
Можно в пример привести личную трансформацию и работы Хафизаопы Насрулло, которая называла себя исламисткой и традиционалисткой (умерла в 2003 году). Я описала ее жизнь в статье «Post-Soviet Subject in Uzbekistan: Islam, Rights, Gender and Other Desires» (Постсоветская субъектка в Узбекистане: Ислам, права, гендер и другие желания) (2013, Women’s Studies: an Interdisciplinary Journal, 42 (6):1-29).
 
B начале 90-х годов oна была сторонницей и участницей «Эрк» и «Бирлик», оппозиционных движений в Узбекистане. Разочарованная в отсутствии интереса к проблемам женщин у этих движений, она присоединилась к Комитету женщин при президенте Каримове на несколько лет. Разочарованная отсутствием у государства заинтересованности в решении женских проблем и продвижении их прав, в конце 90-х годов она основала интернет-журнал, в котором, как интернет-активистка, писала о правах женщин в исламе, делая акцент на индивидуальной духовной трансформации в качестве необходимого условия для социальных изменений. Она продолжала писать до конца жизни. Ее взгляды поддерживали ее последователи и в Ташкенте и в Ферганской долине, хотя другие активистки критиковали ee традиционалистские взгляды.
 
Некоторые местные женские религиозные лидеры (otinlar), о которых я пишу, служат примером такой же политики.
 
Существует также политика коллективных действий и разногласий, которые становятся главным стимулом социальных перемен. Данный термин может быть применен к revoliutsioner katyndar (революционным женщинам) в Кыргызстане, или группам старших местных женщин, которые часто упоминаются как ОБОН. Эльмира Сатыбалдиева (в личной перепискe (январь 2017 года), а также в ее диссертации «The Nature of Local Politics in Rural Kyrgyzstan», Университет Кента), обсуждает такую политическую деятельность
 
ОБОН — это уничижительный и очень проблематичный термин. Не только женщины, но и молодые мужчины стали частью протестной деятельности, которая известна как ОБОН (смотрите доклад Айгуль Алимкуловой и других от 2012 года под названием «ОБОН как зеркало», Центр помощи женщинам, Бишкек, Кыргызстан). Многие из женщин участвуют в таких группах, потому что пытаются решить свои насущные проблемы. Они используют те средства, которые доступны для них; средствa, которыe некоторые из нас считают неприемлемыми. Для некоторых участников финансовые стимулы могут быть основной причиной участия в этих спорных коллективных действиях; для других — это коррупция и беспредел правящих элит или личное разочарование в государстве, которое для них не работает; еще кто-то преследует цель стать лидером и стремится к реальным социальным переменам.
 
Как я уже говорила, так как политика не ограничивается либеральной прогрессивной повесткой дня, которая часто имеет освободительный и модернистский подтекст (например, такие концепты, как права, образование, равенствo и т.д.), женский (как и мужской), активизм такого плана является политическим, как и любая другая деятельность.
 
Есть также символическая политика. Примером можно привести акцию с цветами Елены Урлаевой и Аделаиды Ким в память жертв андижанских событий на Ташкентском Монументе Отваги в 2013 г. Обе активистки были арестованы. Но они достигли своей цели. Их напоминание о кровавой бойне появилось в новостях, хотя и не в местных, а также Хьюман Райтс Вотч написал об их акции в своем докладе 2014 года.
 
Самосожжение является еще одним примером символической политики протеста — протестa против несправедливого мира, в котором систематическoe физическoe и психологическoe насилие не является исключением из правил.
 
Есть и другие виды политики — их можно назвать «перформативной географией», которые помогают организовать чувство общего участия в политической жизни. Одним из примеров является социально-политическая активность Бишкекских Феминистских Инициатив, которая в некоторых случаях выражается через художественные инсталляции.
 
Во-вторых, ваш вопрос, кажется, ограничивает значение политической активности женщин конкретными лицами. Конечно, такие общественные деятели, как Роза Отунбаева или правозащитники, как Елена Урлаева, Мутабар Таджибаева и Малохат Джешанкулова, являются очень важными общественно-политическими деятелями. Тем не менее, они — не единственныe примеры политической активности женщин ЦА.
 
Есть много других примеров, когда женщины – участницы и активистки зачастую остаются неназванными. К ним относятся те, которые боролись за свои права в начале 20-го века в контексте реформ джадидов до революции в России, а также активистки 20-их годов и времен СССР. Политическая и гражданская активность женщин Центральной Азии не была ограничена участием в худжуме [«наступление», начавшeeся в 1927 году, нацеленное на “раскрепощение” женщин-мусульманок). Meстные женщины участвовали в борьбе против худжумa и организовывали протесты с применением насилия. Примеры можно найти в книге Дугласа Нортропа «Veiled Empire» (2004 г.).
 
В Советском Союзе женщины, ставшие во главе местных комитетов по орошению в различных советских узбекских и киргизских селaх в Ферганской долине, создали сеть социальной и политической активности. В постсоветском Узбекистане различные женские НПО продолжают бороться против контроля властями их деятельности. Другим примером является участие женщин в андижанских событиях в 2005 году, которыe закончились кровавой бойней, учиненной правительственными войсками. Особого внимания заслуживает убедительный молчаливый протест матерей на улицах города во время суда над местными бизнесменами (смотрите документальный фильм «Through the Looking Glass», произведенный Моникой Уитлок в 2010 году).
 
Есть много примеров женщин, решающих важнейшие проблемы современности. Примером могут служить женские протесты и демонстрации против легализации многоженства и похищения невест в Кыргызстане в первом десятилетии нового века. Некоторые государственные должностные лица, например, Айнура Алтыбаева, поддержали эти протесты. К таким примерам можно отнести интернет-активность женщин, документирующих нарушения прав человека и информационные кампании против насильственной стерилизации в Узбекистане.
 
Следовательно, женских политических деятелей много, и не надо ограничиваться только публичными или государственными лицами в Центральной Азии.
 
Вы упоминаете акции ОБОН в Кыргызстане. В основном, этих женщин использовали против оппозиции, и вряд ли этих женщин можно назвать настоящими политическими акторами. Что-то подобное происходило и в Таджикистане. Представители оппозиции говорили, что власти вынуждают этих женщин устраивать такие акции. Почему женщин? Я понимаю, что и студентов использовали, но принимая во внимание культурные рамки роли женщин в регионе, почему их?
 
Я не согласна с вашим определением политических субъекток. Во-первых, как я только что утверждала, эти женщины являются политическими деятелями. Во-вторых, исследование показывает, что состав групп, учаcтвующих в спорной политике, которых уничижительно называют ОБОН или «Отряд баб особого назначения», не ограничивается женщинами. В-третьих, «женщины» — это расширенная категория и широкое обобщение. Среди этих женщин, которые происходят из разных слоев общества, некоторые пытаются вырваться из нищеты. Другие потеряли престижные рабочие места. Третьи едва выживают в финансовом отношении на свои скудные пенсии. У этих женщин (и мужчин) разные причины для участия в спорных коллективных действиях. Индивидуальные мотивы и желания этих участников можно идентифицировать только через опыт и исследования, и мы тут не должны полагаться только на догадки. Некоторые из этих женщин (и мужчин) считают себя лидерами, другие думают, что они вносят свой вклад в построение более справедливого общества; третьи участвуют из-за финансовых вознаграждений за их активное участие (например, кричать, проклинать и т.д.). Обратите внимание, что, несмотря на эти различные мотивы, все участники используют средства доступные для них средства, будь то микро-политика или спорная политика, включая насилие.
 
Я думаю, что было бы большой ошибкой думать о них, как о марионетках невидимого хозяина, смотреть на них, как на объекты, которые используются другими лицами, и не принимать во внимание их личные чувства, обиды, потребности и желания. Я вижу их не как объекты манипуляции, а наоборот, как активных участникoв и участниц. Другими словами, использование ими иногда насильственных и оскорбительных методов является не только воплощением желаний и указаний кого-то другого. Эти женщины являются частью спорной политики не от непонимания, они имеют рациональные умы и прагматические потребности и выбирают доступные методы для выражения их спорной политики, эффективной в их контексте. Их культурная ценность как женщин является одним из средств, которое они используют для достижения своих целей.
 
Эльмира Сатыбалдиева в настоящее время пишет о спорной политике пожилых женщин в Кыргызстане. Она пользуется другими терминами, и называет это «арбитражной политикой». Ее исследование проливает свет на нюансы стратегий и мотивы женщин, участвующих в таких протестах.
 
В Таджикистане практически нет государственной структуры, в руководящем составе которого бы не была бы представлена женщина. Насколько эффективно может сказаться на положении женщин такая искусственная попытка повысить их статус?
 
Я думаю, важно иметь гендерное равенство или паритет в правительстве. Это, безусловно, имеет символическую важность. В глобализированном мире нам нужно иметь различные модели для подражания. Некоторые женщины Центральной Азии стремятся быть местными лидерами или найти счастье в руководстве своими семьями и детьми, а другие стремятся руководить народами или странами. Но самa по себе представительность женщин в органах местного самоуправления и государственной власти не является достаточным. Усилия по созданию гендерно более справедливого общества должны выйти за рамки таких символических жестов. Например, сильныe женщины-политики в нынешнем правительстве России, ультра-консервативные российские женщины-законодатели, Ольга Баталина и Елена Мизулина, известны успешным лоббированием спорного закона о «гей-пропаганде» в России, и в настоящее время проталкивают законопроект о декриминализации супружеского насилия и насилия в семье. Я считаю, что такие законы увеличивают гендерное неравенство.
 
Такие примеры показывают, что хотя представительство женщин в органах местного самоуправления и государственной власти в Центральной Азии является символически важным, само по себе это недостаточно, особенно, если мы хотим проводить прогрессивные социальные изменения, которые расширяют и увеличивают гендерные права и справедливость. Устойчивые социальные изменения не должны заканчиваться представительством женщин в правительстве. Они должны начаться в другом месте. Я считаю, что следует начинать на личном уровне, преобразуя свое личноe сознаниe и нравы. И это приходит только через опыт. Нам нужно больше совместных исследований, работы, активности среди выходцев из Центральной Азии и активисток и активистов из других частей постсоветского посткоммунистического пространства и во всем мире. И нам нужно присоединить больше мужчин к нашей борьбе.
 
У нас у всех есть таланты, а также культурно и социально соответствующие местные ресурсы, которые могут быть использованы для создания гендерно более справедливого общества. Узнать больше друг о друге, делить пищу вместе, говорить, плакать, поддерживать друг друга и наших детей, обсуждать общественно-политические программы, делиться личными желаниями и жизненным опытом, все это способствует созданию альянсов и бросает вызов идеологиям, которыми мы так часто дорожим больше, чем мы дорожим другими людьми. Это может привести к осознанию того, что люди, как социальные существа, создают идеологии и эти идеологии могут, но не должны создавать нас. И если мы их создаем, мы можем переделать их в любое время.
 
Выходцы из Центральной Азии как непосредственно, так и косвенно бросают вызов дискриминации посредством политической активности, предпринимательства, религиозной активности и искусства.
 
Как бы вы сравнили активность женщин в Советском Союзе и после получения независимости странами ЦА? Не чувствуете ли вы, что, по крайней мере, на государственном уровне та же политика идет полным ходом?
 
Социально-политическая активность женщин в Центральной Азии, конечно же, не началась с рождением Советского Союза. Например, местные женщины были частью восстания 1916 года против российской колониальной трудовой повинности в Центральной Азии. В то время как сравнительный подход имеет важное значение, он должен быть чувствительным к историческим изменениям и должен учитывать разницу в экономических, политических, технологических и идеологических разработках не только между, но и в рамках социально-исторических периодов.
 
Когда мы говорим «Советский Союз» — мы подразумеваем 20-е годы или середину двадцатого века или 80-е годы? Это разные исторические периоды, способствующие различным формам активизма, которые отвечают и генерируют различные общественно-политические вопросы, важные в то или иное время.
 
Например, в ранний советский период некоторые женщины-активистки Центральной Азии (как коренные, так и российские) понимали освобождение женщин в определенном направлении. Они подразумевали равенство в браке, формальное равенство в законе, а также права женщин на наемный труд, которые обеспечивали бы некоторую форму их экономической независимости. Другие женщины-активистки страстно противились такой трактовке женской эмансипации. В последующие десятилетия, государство ввело законодательство, которое обеспечило квоты для женщин в различные социально-культурные учреждения, в том числе образовательные и правительственные. Семьи стали ожидать от своих дочерей, чтобы они получали определенный уровень образования и профессиональной подготовки.
 
В то же время, пропаганда и акцент на «национальных традициях» поощряли роль женщин как домохозяек, заботящихся в первую очередь о своих семьях, и поддерживали прославление материнства и брака как основной цели женского существования. Это создало контекст, в котором можно было одновременно преследовать цель профессиональных достижений и общественного признания, а также социально-культурную безопасность в виде брака и материнства. В последние дни СССР, эти желания стали тесно взаимосвязаны.
 
После распада Советского Союза, как утверждают некоторые ученые и активистки, центральноазиатские государства прибегли к продвижению «традиционных» ролей по признаку пола, которые поставили под угрозу права женщин и советских (часто понимаем как светских) достижений. Я склонна видеть редукционизм в таком утверждении. Постсоветский посткоммунистический контекст предлагает свои уникальные ограничения и возможности с очень различной конфигурацией социально-культурных, политических и экономических вопросов в каждой из стран Центральной Азии. Я приму утверждение и обобщение об ретрадиционализации центральноазиатских обществ, только если оно включает в себя понимание того, что традиции являются динамичными и контекстными и, следовательно, неотделимыми от адаптации, инновации и диффузии.
 
Я имею в виду, что общественно-политические активистки в нынешней Центральной Азии могут столкнуться с аналогичными, но не одними и теми же вопросами, когда речь идет о правах женщин и гендерной справедливости, даже если политика местных органов властей повторяет советскую модель.
 
Следовательно, средства, которые используют эти активистки, тоже могут быть разными. Например, в Советском Союзе, было бы контрпродуктивным использовать исламский дискурс o правaх женщин и гендерной справедливости. В постсоветском пространстве исламский дискурс стал, в некоторых случаях, мощной альтернативой тому, что некоторые активистки воспринимают как двойное бремя наемного труда (как зарабатывать на жизнь) и ежедневного труда по уходу за детьми, родственниками и бытом, который часто остается незамеченным.
 
В современном обществе интернет также предоставляет различные ресурсы и средства для оспаривания существующих гендерных стереотипов и законодательных барьеров для индивидуальных и гендерных достижений. Есть также местные ресурсы коренного населения, которые активистки могут использовать в борьбе за гендерную справедливость, в том числе женские исторические и мифологические фигуры, такие как Курманжан Датка. Следовательно, в 2010-х годах, в то время как социально-культурная и законодательная дискриминация по-прежнему препятствует продвижению прав женщин и гендерной справедливости, выходцы из Центральной Азии как непосредственно, так и косвенно бросают вызов этой дискриминации посредством политической активности, предпринимательства, религиозной активности и искусства.
 
Профиля среднестатистической политически активной женщины не существует
Другие материалы раздела:
Комментарии
продажа автомобилей в киргизии


Публикации Авторов:

22.05.2017
E.Ivashenko (Ferghana)
Аскат Алиев: «Кыргызские мигранты боятся обращаться в полицию»

22.05.2017
"Afghanistan"
Джафар Махдави: США собираются присутствовать в Афганистане десятки лет

22.05.2017
E.Korotkova (News-Asia)
Марс Сариев : «Центральноазиатский регион еще возможно «сшить»»

19.05.2017
E.Stashkina (News-Asia)
Президентом России может стать эмигрантка из Таджикистана

19.05.2017
"East Time"
В Центральной Азии может появиться единая энергосистема

18.05.2017
V.Panfilova (NG)
Брюссель заинтересовался строительством Рогунской ГЭС

18.05.2017
"Caravan.kz"
В капшагайских казино проигрывают от 100 тысяч до 13 миллионов долларов - откровения завсегдатая

16.05.2017
"Afghanistan.ru"
Китай построит железную дорогу между Афганистаном и странами Центральной Азии

16.05.2017
G.Mirzayan (RIA)
Новый китайский папа: Пекин собирается стать ведущей силой в Евразии

16.05.2017
V.Panfilova (NG)
Китайская финансовая петля затягивается на Бишкеке

15.05.2017
V.Panfilova (NG)
Бердымухамедов отправил за решетку пятьдесят чиновников

14.05.2017
"RIA Novosti"
Бойкот? Индия не прислала делегацию на форум "Один пояс — один путь"

13.05.2017
"Ferghana"
Узбекистан: Будет ли толк от визита Верховного комиссара ООН?

13.05.2017
"DSNews.ua"
Made in Russia. Как делаются центральноазиатские террористы

Все материалы раздела